Особый случай 1. 125
Неужели я прожила столько лет? Я уже и сама в это не верю. Жизнь ушла быстро, как посмеялся кто-то. Из человека некогда умного, сильного и красивого получается беспомощный скелет с кучей болезней и страхом, что завтра тебя уже может и не быть.
Мы так глупы, что, будучи молодыми, не понимаем этого. Как страшно, что тебя закроют крышкой гроба, забьют гвоздями и опустят в могилу. И все. Как будто не было тебя никогда. Мысли каждый день о смерти, по-щады нет, нет помилования. Если бы люди осознавали вовремя страх и истинную реальность того, что тебя скоро не будет, они бы не убивали за деньги и не творили зла, а больше улыбались, смотрели на цветы и радовались друг другу, потому что после смерти люди обречены на вечную одиночную камеру, где ни за какие сокровища не увидишь ни одного человека.
С каждым прожитым днем мы приближаемся к своему концу. Наверное, людям легче умирать, если у них остаются хорошие дети. У меня же это не сложилось.
Есть у меня дочь, но я от нее отказалась, а квартиру свою отписала соседям, потому что они кормят меня, ухаживают и похоронят. Так мы с ними договорились, и я им верю. Но все чаще стало меня давить сомнение: не зря ли я так поступила? Никому я этого не говорю, а только вам, Наталья Ивановна. Давит меня тоска и жалость к дочери. И уже не помню или не хочу помнить всю ту боль и обиду, которую она мне наносила.
Много лет пьет она и не работает. И, Бог знает, на что она живет. И била меня, и позорила, и из дому все тащила, пропивала.
А когда я слегла, придет и говорит: ЈБолеешь, а все сдохнуть не можешь“. Сунет руку под матрац, заберет пенсию и уйдет на две недели. Не вспомнит, что я без хлеба. Дом наш кооперативный, мы все в нем давно живем. Соседки то одна, то другая супу принесут.
Как-то пришла дочь и стала хитрить: ЈМама, мама, прости“. Даже плакала. Взяла денег на лекарство и ушла, а на ту пору мне было так плохо! Соседка зашла, перемыла все, что могла, меня помыла. Накормила меня. Я ей и говорю: «Приведи мне нотариуса. Я тебе квартиру отпишу, но ты меня не бросай только, не обмани и схорони, чтоб как человека. Не хочу, чтоб в общую яму из больницы как безродную отвезли». Та отказывалась, а я настояла, но чем ближе конец, тем виноватей себя чувствую перед дочкой.
Она узнала о моем завещании, ходить совсем перестала, обматерила и прокляла.
Доченька моя дорогая, как же она мне тяжело досталась. Всю жизнь я что могла для нее делала, видит Бог. Откуда эта пьянка на нее сошла, не знаю.
Есть еще одна соседка из другого подъезда. Она узнала, что я плоха стала, пришла ко мне с вашей книгой. Читала мне «У порога вечности». Говорит, что через вас, Наталья Ивановна, она в Бога верить стала, что вы ей сильно помогли. Она плакала, когда о вас говорила. Мне кажется, я через книгу вас узнала, тоже представляю вас и порой говорю с вами.
Что мне делать с моим завещанием? И перед людьми¬ стыдно, и дочь жалко. Все ей во сне косы заплетаю с бантиком. Она, моя доченька (дальше неразборчиво).
Мы так глупы, что, будучи молодыми, не понимаем этого. Как страшно, что тебя закроют крышкой гроба, забьют гвоздями и опустят в могилу. И все. Как будто не было тебя никогда. Мысли каждый день о смерти, по-щады нет, нет помилования. Если бы люди осознавали вовремя страх и истинную реальность того, что тебя скоро не будет, они бы не убивали за деньги и не творили зла, а больше улыбались, смотрели на цветы и радовались друг другу, потому что после смерти люди обречены на вечную одиночную камеру, где ни за какие сокровища не увидишь ни одного человека.
С каждым прожитым днем мы приближаемся к своему концу. Наверное, людям легче умирать, если у них остаются хорошие дети. У меня же это не сложилось.
Есть у меня дочь, но я от нее отказалась, а квартиру свою отписала соседям, потому что они кормят меня, ухаживают и похоронят. Так мы с ними договорились, и я им верю. Но все чаще стало меня давить сомнение: не зря ли я так поступила? Никому я этого не говорю, а только вам, Наталья Ивановна. Давит меня тоска и жалость к дочери. И уже не помню или не хочу помнить всю ту боль и обиду, которую она мне наносила.
Много лет пьет она и не работает. И, Бог знает, на что она живет. И била меня, и позорила, и из дому все тащила, пропивала.
А когда я слегла, придет и говорит: ЈБолеешь, а все сдохнуть не можешь“. Сунет руку под матрац, заберет пенсию и уйдет на две недели. Не вспомнит, что я без хлеба. Дом наш кооперативный, мы все в нем давно живем. Соседки то одна, то другая супу принесут.
Как-то пришла дочь и стала хитрить: ЈМама, мама, прости“. Даже плакала. Взяла денег на лекарство и ушла, а на ту пору мне было так плохо! Соседка зашла, перемыла все, что могла, меня помыла. Накормила меня. Я ей и говорю: «Приведи мне нотариуса. Я тебе квартиру отпишу, но ты меня не бросай только, не обмани и схорони, чтоб как человека. Не хочу, чтоб в общую яму из больницы как безродную отвезли». Та отказывалась, а я настояла, но чем ближе конец, тем виноватей себя чувствую перед дочкой.
Она узнала о моем завещании, ходить совсем перестала, обматерила и прокляла.
Доченька моя дорогая, как же она мне тяжело досталась. Всю жизнь я что могла для нее делала, видит Бог. Откуда эта пьянка на нее сошла, не знаю.
Есть еще одна соседка из другого подъезда. Она узнала, что я плоха стала, пришла ко мне с вашей книгой. Читала мне «У порога вечности». Говорит, что через вас, Наталья Ивановна, она в Бога верить стала, что вы ей сильно помогли. Она плакала, когда о вас говорила. Мне кажется, я через книгу вас узнала, тоже представляю вас и порой говорю с вами.
Что мне делать с моим завещанием? И перед людьми¬ стыдно, и дочь жалко. Все ей во сне косы заплетаю с бантиком. Она, моя доченька (дальше неразборчиво).
