Особый случай 2. 102
Я страдал, и этого нельзя было скрыть. Узнав о моем горе, моя хозяйка сказала:
- Придёт к тебе как миленькая, вот увидишь!
И снова я проснулся от ритмичной, приглушенной речи. Любопытство подняло меня с постели, и я потихоньку подошел к двери Кирилловны. В щелку мне было видно, как она высунулась в открытое окно, и, протянув в темноту руки, кого-то явно звала, или с кем-то невидимым говорила. Выглядело это неприятно и странно, как – будто бы пьяный человек бубнит себе под нос стихи, или песню, без музыки. Она раскачивалась из стороны в сторону, и ее рук не было видно в темноте окна.
На другой день мне пришла телеграмма с сообщением, что моя любимая едет ко мне, и просьба, чтобы я ее встретил.
Прочтя телеграмму, я задумался. Как так может быть: вчера я прочитал письмо Гали о нашем разрыве, а сегодня она выехала ко мне, чтобы быть моей женой.
Я стал об этом говорить со своей хозяйкой, так как мне больше не с кем было обсудить то, что произошло. К тому же я ей должен был сообщить, что у нее на квартире будет жить не один человек, а семья. В душе я тревожился, вдруг ей вовсе не понравится эта новость, и тогда у меня возникнет проблема с жильем. Но она, будто, знала то, о чем я собирался ей рассказать.
- Ты только будь таким, каким был до женитьбы. Я ведь считаю тебя своим сыном, - сказала она, вытирая руками слезы.
Через четыре дня мы уже втроем сидели за столом. С большим любопытством хозяйка разглядывала мою Галину. Она, будто, хотела получить ответ на свой вопрос: не зря ли она позволила оказаться в своем доме этой девице. И не нарушит ли она наш идеальный добрососедский союз.
Но все было хорошо: и ей и нам с ней.
Галка моя все перемыла, побелила, и своими руками сшила хозяйке новый халат.
Через девять месяцев, Галю повезли в роддом. Врач мне сказал, что ребенок у нее лежит поперек, не так, как положено для нормальных родов. Я не мог уйти из больницы. По разговорам и лицам врачей мне было ясно, что Галина может погибнуть, а у них не было наркоза, чтобы провести срочную операцию. Галя мучилась, и ей не помогали лекарства. А более сильных лекарств у них либо не было, или же их было вредно давать Галине. Теперь я этого уже точно не могу вспомнить. Помню только, что возле больницы вдруг оказалась моя хозяйка. Она, буквально, за руку увела меня домой. А дома она сказала:
- Я могу сделать так, чтобы Галя и твой ребенок жили. Но сейчас идет Великий пост, а в пост нельзя вызывать мертвых. Они могут и меня к себе забрать, а я, хоть и старая, а жить хочу.
- Придёт к тебе как миленькая, вот увидишь!
И снова я проснулся от ритмичной, приглушенной речи. Любопытство подняло меня с постели, и я потихоньку подошел к двери Кирилловны. В щелку мне было видно, как она высунулась в открытое окно, и, протянув в темноту руки, кого-то явно звала, или с кем-то невидимым говорила. Выглядело это неприятно и странно, как – будто бы пьяный человек бубнит себе под нос стихи, или песню, без музыки. Она раскачивалась из стороны в сторону, и ее рук не было видно в темноте окна.
На другой день мне пришла телеграмма с сообщением, что моя любимая едет ко мне, и просьба, чтобы я ее встретил.
Прочтя телеграмму, я задумался. Как так может быть: вчера я прочитал письмо Гали о нашем разрыве, а сегодня она выехала ко мне, чтобы быть моей женой.
Я стал об этом говорить со своей хозяйкой, так как мне больше не с кем было обсудить то, что произошло. К тому же я ей должен был сообщить, что у нее на квартире будет жить не один человек, а семья. В душе я тревожился, вдруг ей вовсе не понравится эта новость, и тогда у меня возникнет проблема с жильем. Но она, будто, знала то, о чем я собирался ей рассказать.
- Ты только будь таким, каким был до женитьбы. Я ведь считаю тебя своим сыном, - сказала она, вытирая руками слезы.
Через четыре дня мы уже втроем сидели за столом. С большим любопытством хозяйка разглядывала мою Галину. Она, будто, хотела получить ответ на свой вопрос: не зря ли она позволила оказаться в своем доме этой девице. И не нарушит ли она наш идеальный добрососедский союз.
Но все было хорошо: и ей и нам с ней.
Галка моя все перемыла, побелила, и своими руками сшила хозяйке новый халат.
Через девять месяцев, Галю повезли в роддом. Врач мне сказал, что ребенок у нее лежит поперек, не так, как положено для нормальных родов. Я не мог уйти из больницы. По разговорам и лицам врачей мне было ясно, что Галина может погибнуть, а у них не было наркоза, чтобы провести срочную операцию. Галя мучилась, и ей не помогали лекарства. А более сильных лекарств у них либо не было, или же их было вредно давать Галине. Теперь я этого уже точно не могу вспомнить. Помню только, что возле больницы вдруг оказалась моя хозяйка. Она, буквально, за руку увела меня домой. А дома она сказала:
- Я могу сделать так, чтобы Галя и твой ребенок жили. Но сейчас идет Великий пост, а в пост нельзя вызывать мертвых. Они могут и меня к себе забрать, а я, хоть и старая, а жить хочу.
