Дома я почему-то не рассказала, что была у них, как будто кто гирю на язык повесил.

На другой день меня позвали, и я снова пошла к ним. В темных сенках Леня целовал меня, пуская слюни и урча от удовольствия. Я не чувствовала своего тела, вроде это не я, а ватная кукла и я подглядываю за собой со стороны.

Когда же звонил Костя, я просила маму сказать, что меня нет дома. Потом он перестал звонить, а я и не думала про него.

Я думала о Лене, я желала его грубых поцелуев, от которых было больно губам, они опухали, но мне было сладко. Как только Леня позвонит, я бегом к нему. В душе я страстно желала ему отдаться. Я задыхалась от этого желания. Видения мучили меня и изводили истомой. Мать и бабка уходили, когда я к ним приходила. В один из таких дней он переспал со мной, и можно сказать, что я его изнасиловала сама, потому что желала его больше всего на свете. На другой день, когда я к ним пришла, его бабка шлепнула меня по заду и сказала: „Одной бабой больше стало? Давай, девка, мой пол". Я вымыла, затем всем им вымыла ноги: ему, бабке и его матери.

Если говорить о моем состоянии души, то можно сказать так: я чувствовала себя в желанном рабстве.

Если бы они взяли плетку и стали меня бить, я была бы счастлива.

„Ну что, хочешь за Леню замуж?" – спросила меня его бабка. „Хочу", – ответила я. „А чего выкобеливалась, медалистка? Еще плакать по Лене будешь, нам каждый вечер ноги мыть и сказки рассказывать". – „А когда вы меня засватаете", – спросила я, а в душе больно шевельнулся страх: вдруг скажут „никогда". Бабка подумала и сказала, что сватать придут ночью, днем нельзя, сказала она, повернувшись к Лениной матери, и та покорно кивнула. „Может, сегодня придете?" – спросила я. „Ну что ж, – сказала бабка, – можно и сегодня".
Ночью позвонили в дверь. Мама открыла, ничего не понимая. На пороге стояли трое: Леня, его мать и бабка. Когда мама разобралась, зачем они пришли, стала возмущаться. Во-первых, ей и в голову не могло прийти, что я могу за него замуж пойти. Она ведь ничего до сих пор не знала. Во-вторых, почему ночью-то?
„Ну, смотрите, мы ведь и уйти можем", – заявила бабка и строго глянула на меня. „И больше не придем", – добавил Леня.

У меня началась истерика. Я кричала, что давно люблю Леню и если мама будет против, то наложу на себя руки. Отец и мать были в шоке от этой сцены. Уговаривали не торопиться. Выдвигали предположения, что я, поссорившись с Костей, ему в отместку иду на это. «Я не люблю Костю! При чем он вообще?! – кричала я. – Папа, ты не понимаешь, я его люблю, я беременна от него». В общем, я была выдана замуж за Леню. Отец через три месяца умер, поставили диагноз инфаркт. С мамой тоже случилось несчастье. Теперь я понимаю, что все это было не просто так. Их убрали колдовством.

Я осталась наследницей неплохого состояния, которое тут же перешло моим властелинам.