Скупая на похвалы бабушка, голубка моя, хвалила его со свойственной только ей мягкой и совершенно детской улыбкой. Сколь я живу, ни у кого такой больше не видела. И уже только по этой улыбке могла понять, как ценит и уважает она Ефима.
Сидя на табуретке, я все больше укреплялась в мысли, что не сможет бабушка отказать Ефиму и сделает переклад для этой белокурой незнакомки. Ведь было очевидно, что Ефим наконец-то полюбил. Но полюбил он, на свою беду, недолголетнюю женщину...
Обычно моя обязанность состояла в том, чтобы я сидела молча и наблюдала за тем, что делает бабушка, когда приходят больные. Я училась. Подавала воду, травы, исполняла все ее поручения.
На другой день, когда пришел Ефим, бабушка велела мне сесть рядом с ней за стол. Стол был у нас круглый и очень старый. Ефим ждал, что она скажет. По пальцам, которые он крепко сжимал в кулак, было видно, как он переживает.
— Эко угораздило тебя, парень,— заговорила бабушка.— Другой, что ли, не было? Ну да ладно, помогу я тебе, а ты уж потом накажи внукам, чтобы молились за род Степановых. И то ведь не было бы их, если бы не мой переклад! Нынче же уезжай с ней, Ефимушка, нам с тобой встречаться больше не доведется. Мне из твоих рук нельзя брать хлеб. А детям моего рода нельзя будет брать их хлеб — чтоб через кровь не сошла беда на них. Есть у твоей суженой кот, вот тут-то грех и будет. В городе ведь коров не заведешь. Случиться это должно седьмого июля. Вот тебе платок. Оботри ей лицо, чтобы она потом по своему коту не больно убивалась. В память о дружбе нашей и о моем подарке тебе никогда не отказывай в помощи страждущим с именем Евдокия. Да напиши одним листком потом, как оно было.
...Передо мной лежит листок в клеточку:
«Здравствуй, матушка моя названая!
Ниже земли мой тебе поклон! Пишу со слезами на глазах. Весь я раб Божий, а тебе, матушка, преданный ученик и слуга. Снишься ты мне, и рад я этим снам — хоть так поглядеть удается... К городу привыкаю потихоньку. Правда, лес здесь далеко, а это тяжело мне. Знаю, матушка, как ты устаешь, и потому буду краток.